Герой нашего повествования – тульский попович, бывший бурсак, этнограф-собиратель, стоявший у истоков отечественной фольклористики, палеограф, археолог и краевед Иван Петрович Сахаров (1807-1863). Сын священника, он окончил Тульскую духовную семинарию (1830) и медицинский факультет Московского университета (1835). С 1836 года и до конца своей служебной карьеры служил врачом в Почтовом департаменте в Санкт-Петербурге. Но не будет преувеличением утверждение о том, что «исправление должности» по медицинской части в рамках почтового ведомства не являлось для И.П. Сахарова главным делом его жизни, хотя его профессиональную карьеру можно считать вполне успешной. Он был доктором медицины, дослужился до коллежского советника (чин 6-го класса). Но всю свою жизнь, все свободное от службы время он обращал на деятельность научную и литературную. Еще в свою бытность в семинарии он всерьез увлекся русской историей, будучи потрясенным от знакомства с «Историей государства Российского» Н.М. Карамзина. Это издание, вызвавшее самый горячий отклик в русском образованном обществе, он впервые получил от преподававшего в гимназии математику и французский язык священника Александра Ивановича Иванова – «человека доброго, не весьма ученого, но любившего горячо родину и просвещение». Сахарову приходит мысль о написании истории родного ему Тульского края, и в связи с этим он начинает собирать и изучать местный исторический материал. Следует особо отметить, что дополнительным стимулом к началу историко-литературной деятельности для юного Сахарова послужило уязвленное чувство национального достоинства. «Раз как-то был я в беседе, — писал впоследствии Иван Петрович, — где два чужеземца нагло и дерзко уверяли русских, что у них нет своей истории». «Мне было горько и больно слышать эту нелепость; но я был бессилен: я не знал русской истории».

Что это были за надменные иностранцы? Сахаров поясняет: «Эти два наглеца, проповедавшие бестолковым слушателям, были гувернеры из немецкой породы, оставшиеся просвещать русские головы после 1812 года, из числа мародеров». На это замечание обратим особенное внимание, так как предметом настоящего сообщения является разбор взгляда И.П. Сахарова (он высказывает его в своих воспоминаниях) на пагубное для русского образованного общества последствия гувернерского воспитания, один из этапов развития которого Сахаров совершенно справедливо связывает с последствиями наполеоновского нашествия. К рассмотрению этого вопроса мы перейдем в дальнейшем, но сначала – небольшой обзор научной, литературной и общественной деятельности И.П. Сахарова.

Еще в семинарские годы в нем обнаруживается страсть к собирательству произведений устного народного творчества. В семинарские, а затем и в студенческие годы он путешествует по селам и деревням, собирая песни, предания, сказки, заговоры и привороты, былины, пословицы и поговорки. Этот аспект многогранной деятельности Сахарова в дальнейшем получил следующую оценку в ходатайстве его непосредственного начальника князя А.Н. Голицына, представившего 10 августа 1841 года всеподданнейшую записку на имя государя.

«Он (И.П. Сахаров) посвящает свободное от службы время на исторические изыскания русской народности. Его занятия важным предметом сим начались еще до вступления его в университет Московский. Тогда в продолжение шести лет обходил он губернии: Тульскую, Орловскую, Рязанскую, Калужскую, Московскую… По преданиям, памятникам и актам восстанавливал он в описаниях своих старую русскую жизнь, изображал русскую народность по первым источникам… Русский человек, русская земля, русские памятники – три основные идеи, взятые им за основание, составляют предмет всех его изысканий. Язык, литература, семейные поверья, записки современников, одежды, народные обычаи – служили для изображения всех действий русского человека, а храмы, кремли, гробницы, дворцы, терема, оружия, гравирование, иконописание, народное пение, монетное дело (нумизматика) – приняты были для описания русской земли, где в искусствах и художествах русский ум составлял памятник для нашей родины».

С характеристикой трудов Сахарова, а также – тех задач, которые он перед собой ставил, нельзя не согласиться. Уже первые публикации юного исследователя – «Достопамятности Веневского монастыря» (1831) и «История общественного образования Тульской губернии» (1832) обратили на себя внимание критики, внимание весьма благосклонное. О последнем сочинении положительно отозвался М.П. Погодин на страницах журнала «Телескоп». Вообще, И.П. Сахаров был крайне плодовитым автором. Его библиография за период с 1830 по 1856 год насчитывает 95 позиций. Среди его наиболее крупных работ трехтомные «Сказания русского народа о семейной жизни своих предков», «Путешествие русских людей в чужие земли» (1838), двухтомное собрание песен русского народа (1838-1839). «Писатели Тульской губернии» (1838), «Русские народные сказки» (1841) и др. Кроме того – труды по палеографии, археографии, нумизматике и сфрагистике. И это не считая трудов по медицине!

Писательский и исследовательский дар И.П. Сахарова раскрылся рано. Он быстро обрел авторитет в научных и общественных кругах своего времени. Его труды и его жизненная позиция (твердое приятие уваровской триады: «православие, самодержавие, народность» были востребованы в царствование императора Николая I, искренним почитателем которого был Иван Петрович. В своих воспоминаниях он писал: «Русская народность смело и торжественно провозглашается в России. Император Николай Павлович нимало не усомнился принять нашу народность под свою защиту и сделать ее символом министерства народного просвещения. Он ясно разгадал грядущую славу России; он один понял назначение Русской земли».

Действительно, николаевская эпоха – благоприятное время для столь масштабной и разносторонней деятельности по изучению русской традиции во многих ее проявлениях, каковая отличала И.П.. Сахарова. При всех многочисленных претензиях, предъявляемых историками к данной эпохе и к личности императора Николая Павловича следует признать, что именно при этом государе и во многом благодаря его покровительству в России начинается выявление, фиксация и изучение памятников древности, закладываются основы археологии, возникают многочисленные научные общества, основывается 2-е отделение Академии наук, в архитектуре и изобразительном искусстве рождается национальный стиль. И во всем этом чувствуется несомненный перелом по сравнению с предыдущими царствованиями петербургского периода отечественной истории. И в этой новой эпохе Сахаров нужен, востребован, авторитетен.

Другое дело, что он – русский самородок, блестящий самоучка должен был пережить свою славу этнографа из-за недостаточной научной подготовки, следствием чего явилась ущербность издаваемых им текстов. Кроме того, над Сахаровым довлели обвинения в литературных мистификациях. Все это отмечали уже современники Ивана Петровича (А.Г. Григорьев, П.А. Бессонов, А.Н. Пыпин). А тем временем появились научные труды и публикации томов А.Н. Афанасьевым, В.И. Далем, П.В. Кириевским, П.Н. Рыбниковым, А.Ф. Гильфердингом. В науке начался новый этап ее развития. Но при этом за Сахаровым сохранилась слава первопроходца-собирателя, краеведа, активного члена научных обществ. В 1837 году по представлению М.П. Погодина он стал членом Императорского общества истории и древностей российских. В 1847 году — членом Географического общества, а в 1848 – Археологического. И.П. Сахаров искал специалистов и экспертов, способных воплощать в жизнь возникавшие в научных обществах проекты, привлекал жертвователей – благотворителей. По его инициативе с 1851 года началось издание «Записок отделения русской и славянской археологии Императорского археологического общества». Много сделал И.П. Сахаров для наполнения рукописями и книгами фондов Публичной библиотеки, почетным членом которой он состоял с 1851 года.

Характеризуя научную деятельность Сахарова, И.П. Срезневский отмечал, что она вызвала «сильное уважение к русской народности».

Кстати, что касается всеподданнейшей записки, представленной главнокомандующим над Почтовым департаментом действительным тайным советником первого класса князем А.Н. Голицыным, просившим у Государя назначить пенсию И.П. Сахарову для вспомоществования в его научных трудах, то она имела успех. Император назначил пенсию в размере годового жалования (И.П. Сахаров получал 1000 рублей ассигнациями в год), наградил Сахарова (в то время титулярного советника) орденом св. Станислава III movarejokeshcasino степени и в качестве casino online подарка пожаловал ему Алмазный перстень.

Свой взгляд на гувернерское воспитание Иван Петрович очень эмоционально высказал в своих мемуарах, опубликованных под заглавием «Мои воспоминания» в журнале «Русский архив» (1879 г. кн. 1) уже после кончины автора. Оглядываясь на годы юности и повествуя о начале своих ученых трудов, мемуарист рисует безотрадную картину состояния просвещения и образования в его родной Туле. Кадетский корпус, гимназия и семинария. Три рассадника просвещения. При этом «учителя их жили неприязненно, не сходились в думах о просвещении, судили и думали каждый по-своему». Библиотек в городе мало, да и те все казенные. Для семинариста они недоступны. Книжный голод отчасти могли утолить лавки книготорговцев Титова и Перснянинова. «Просвещением дворянства заведовали гувернеры и гувернантки, люди без всякого образования в науках. С ними входили в деревенские семейные круги разврат, нахальство, неуважение к родителям, неуважение к вере отцов и постыдное вольнодумство». При этом автор воспоминаний убежден в том, что переворот в воспитании представителей русского образованного класса (дворянства) был затеян чужеземцами для распространения в России революционных идей. В качестве примера он приводит борьбу известного аббата Николя против Царскосельского лицея, основанного императором Александром I «против ученья чужеземцев».

И.П. Сахаров отмечает, однако, что в целом в Тульской губернии было «много людей истинно образованных, полезных родине и семейству, получивших образование не из рук жалких и презренных бродяг, но в казенных учебных заведениях». Эти люди «жили больше в поместьях отдельной жизнью и не сходились с городскими пьяницами и игроками». И далее Сахаров пишет о том, что он – семинарист – самоучка, потратил два года на то, чтобы войти в их избранный круг истинно просвещенных людей.

Автор утверждает, что часть дворянства Il ne s'agit pas ici de se demander comment ce joli couple a pu se reproduire et enfanter ce petit robot, mais tout simplement de récupérer le plus de gains possibles avec les différentes options de casino jeux . «при перевороте воспитания» (в конце XVIII – первой трети XIX веков) осталась чуждой домашнего гувернерского воспитания, но в дальнейшем в дело вмешались представительницы прекрасного пола. «Время взяло свое: женщины наши все перепутали, им надобна была французская болтовня, им надобны были танцы, им надобны были кокетство и ряжение в жизни. Во всем этом они опирались на гувернерство. Вот отчего скоро развелась у нас порода гувернанток; вот отчего охота к чужеземному воплотилась в дела, воплотилась в привычки и пошла рука об руку с дворянским просвещением, ложным, бесполезным и вредным для нашего отечества».

В истории «гувернерского просвещения в России» И.П. Сахаров выделяет три эпохи, «сгубившие нашу родину»: конец екатерининского царствования, период после наполеоновского нашествия (1812-1820 гг.) и новейший период, который начинается с прибытия в Россию «гувернантов по требованию поставщиков». В двух первых случаях появление иностранных деятелей носило стихийный характер и было связано с масштабными политическими событиями: французской революцией и войной 1812 года (вернее – с ее последствиями).

Первая эпоха, согласно Сахарову, началась после французской революции, «когда эмигранты толпами прибегали в Россию» и «схватили тогда высший круг дворянства, живший в столицах». «Матушки за них спешили отдать своих дочек, чтобы величать их маркизами и герцогинями; батюшки обрадовались вольнодумству; сынки кинулись в разврат со всею наглостью, руководимые во всем эмигрантами». И затем автор воспоминаний рисует поистине ужасающую картинку нравов, поврежденных легкомысленностью русских бар и オンライン カジノ наставников и наставниц их незадачливых отпрысков. «В эту эпоху началось выписывание французов и француженок, немцев и немчурок нашими путешественниками, ездившими напоказ в Фернейский замок в Париж. Тогда, хотя и изредка, начали разводить пансионы, мужские и женские, под защитой выписанных немецких профессоров Московского университета: Шадена, Шварца и других. Беглые и наглые француженки открыли в этих вертепах постыдный торг честью русских женщин и русских девушек. Сколько сгубили тогда детей: в десять, двенадцать лет мальчики пили мертвую чашу и знали все проделки разврата!».

Эти строки, оставленные И.П. Сахаровым в назидание потомкам, комментировать довольно трудно. Насколько прав он был в своих категорических суждениях? Какими сведениями об истории нравов неизвестной, хотя и близкой ему по времени эпохи, обладал? И в какой мере? Бог весть. Можно лишь поспорить с предложенной им хронологией. Эпоха французской революции попадает на последний период царствования Екатерины II. К тому времени галломания при дворе и в русском образованном (дворянском) обществе достигла своего апогея. Грязные же события во Франции и леденящие душу рассказы эмигрантов сподвигли государство принять целый ряд мер против губительного влияния революционных идей, хотя она сама (республиканша в душе, сторонница освобождения крестьян и почитательница философов-энциклопедистов) внесла огромный вклад в развитие и утверждение галломании на Руси. Но дело даже не в этом. Двор, а за ним и все общество заговорили по-французски еще при Елизавете Петровне, которая с одной стороны отличалась приверженностью к традициям допетровской старины и русского благочестия, но с другой должна была следовать заветам своего великого отца, прорубившего окно в Европу. Переход к новомодному поветрию, естественно, вызвал потребность в носителях языка, знатоках этикета и т.д. И эта тенденция сохранялась до времен Екатерины Великой, которая, кстати, в своих публицистических произведениях высмеивала (и достаточно едко) проявления крайнего увлечения иноземными нравами, проявлявшегося на бытовом уровне в высших слоях тогдашнего русского общества. Но факт остается фактом. Действительно поток эмигрантов, бежавших в Россию от ужасов революционного террора, был велик, и сами эмигранты оказали большое влияние на самосознание русских образованных кругов и на воспитание молодого поколения представителей российского дворянства.

«Вторая эпоха, — пишет И.П. Сахаров, — началась с изгнания французской армии в 1812 году из России. Просветителями этой пики сделались бессмысленные остатки от разбитой наполеоновской армии;  тогда пленных французов, немцев, баварцев, саксонцев разбирали нарасхват и вверяли им своих детей. От того времени водворилось всеобщее несчастье в моем милом и бесценном отечестве. Кухарки, прачки, сапожники, портные начали просвещать русских в разводимых пансионах; их наемному усердию и уму вверяемы были на попечение русские головы малюток, которых теперь вижу уже взрослыми, с образованием вполне гувернерским, с идеями об космополитизме, с презрением к России, с невежеством, прикрытым фраком и ясными пуговицами». По мнению Сахарова, «заморские демагоги» готовили своей деятельностью volens nolens «что-то вроде 14-го декабря».

Действительно, известно, что после бегства наполеоновской армии из России около двадцати тысяч человек из остатков «великой армии» Бонапарта решили навсегда или временно поселиться в России. Избежавшие смерти на поле брани и безвестной кончины от голода и холода бывшие враги не вызывали у русских людей ненависти. Их скорее жалели. Многие из уцелевших занялись ремеслами и торговлей, а кто-то действительно поступил в гувернеры. Сохранившиеся письменные свидетельства не позволяют нам сделать выводы о том, что бывшие враги и вообще иностранцы стали предметом ненависти, неприязни или призрения со стороны наших предков. Напротив, следует признать, что большинство из них смогло натурализоваться в новых условиях. Так не сгущает ли краски наш автор? А если сгущает, то почему? Попробуем найти ответ в тексте воспоминаний самого Ивана Петровича Сахарова.

Характеризуя третий период или третью эпоху гувернерского воспитания в России, он пишет следующее: «Батюшки и матушки соглашались на все цены и требования, лишь бы иметь заморское чучело, которое бы презирало русское слово, омрачало русский ум  и унижало русского человека. Дочки и сынки мои милые (не скажу более несчастные) современники поступили в их опеку. Взгляните на них и скажите как перед Богом, положа руку на сердце: много ли в них есть русского? Видите ли вы в их делах что-нибудь к чести и славе русского ума? Лежит ли их сердце к России? Любят ли они горячо свою родную Русь? Радуются ли они ее радостям? Скорбят ли об ее несчастьях и горях?

Иными словами, по Сахарову получается, что образованное (дворянское) общество не извлекло уроков из событий грозного 1812 года, когда объединенная Бонапартом Европа пожаловав в виде «Великой армии» в Россию, явила себя врагами «буйными и зверонравными». Но получается, что когда шок от встречи с незваными гостями прошел, все осталось по-прежнему и даже более того – поставка наставников для «алкавших французского просвещения и заморского разврата» была поставлена на поток. Более того, вслед за дворянством чужебесием увлеклось и «степенное купечество», по крайней мере — часть его. «Молодое поколение этого сословия, — пишет И.П. Сахаров, — из подражания и хвастовства превзойти дворянство в роскоши жизни, перещеголять его развратом и мотовством … во вся тяжкая».

Сам автор по своему происхождению не принадлежал ни к дворянству, ни к купечеству. Он выходец из «второго сословия». И этот факт вполне осознает. Согласно его концепции, «перестрой русских людей на заморский лад (вполне осознанный Европой, обеспокоенной успехами России при Петре Великом – А.К.) был начат с сословий дворянского и купеческого», но при этом до поры «духовенство и крестьянство оставлены были в покое». Именно эти сословия, как считает Сахаров, остались хранителями Православия, о котором «Европа не могла слышать без бешенства». Ее представители «тысячами навязывали нам не существовавшие ереси, начиная от Гордоновой компании до Татариновой». Кроме того, «выходцы наградили нас ложными книгами для отделения нас от сочинений отцов Церкви, исказили чудную нашу церковную архитектуру для воспоминания о древнем молитвенном храме Русской Церкви; изуродовали наше древнее церковное пение для уничтожения разных звуков, наполнявших нам старославянским славословием Божием с IX века; вместо благоговейно чтимой святыни наградили нас итальянской живописью».

«Глупцам нашим, — продолжает свою мысль И.П. Сахаров, — предлагали променять родную веру то на католичество, то на лютеранство, то на кальвинизм, то на иезутизм. Нас пробовали сбить с толку: философскими системами, мистицизмом, сочинениями Вольтера, Шеллинга, Бандера, Гегеля, Страуса и их последователей. Нашим отцам только и твердили: оставь свое Православие как тяжелую ношу; выбери для себя любую веру, свободную от предрассудков и постов. Бедная Русь, чего только ты не вытерпела от западных варваров?».

Сам автор воспоминаний решительно дистанцируется от всего названного. Он – представитель сословия, сохранившего верность традиционной доктрине и православным ценностям, он – воспитанник казенного учебного заведения (семинарии), не сделавшейся жертвой педагогических экспериментов «иноземных бродяг»: «благодарю Господа, что над моей головой не работала ни одна французская тварь. Горжусь, что вокруг меня не было ни одного немецкого бродяги. Я не приклонялся ни перед одним сапожником – французом не принимал от него наставлений как презирать отца и мать, как ненавидеть родину, как расточать достояние отцов и дедов…».

Но вернемся к вопросу о гувернерском воспитании, подвергшемуся столь эмоциональной и уважительной критике со стороны бывшего тульского семинариста. Он благодарит Бога за то, что «мерзенштейны и скотенберги», «заморские бродяги высшего сорта» не поколебали в нем их нравственных основ, которые были заложены с детства. Но с плодами педагогической деятельности господ подобного рода ему суждено было сталкиваться буквально на каждом шагу. И.П. Сахаров в своем стремлении актуализировать православную народную традицию во многом опередил своих современников из числа людей образованного круга. Энтузиаст-собиратель он не просто фиксировал тексты, неизвестные русскому образованному обществу, он стремился понять душу народа, но в своей самоотверженной деятельности, осуществлявшейся в свободное от службы время и на ограниченные личные средства, сталкивался с непониманием (именно непониманием), исходившим из кругов европеизированного российского дворянства. Лучшие представители людей этого круга его попросту еще не понимали так как его нога ступала там, куда они не заглядывали даже в мыслях. А он ходил по Руси и открывал для себя удивительный совершенно новый мир. Он обладал таким опытом, который был неизвестен подавляющему большинству современников.

«Ходя по селам и деревням, я вглядывался во все сословия, прислушивался к чудной русской речи, собирал предания давно забытой старины и не верил своим глазам: тот ли это исторический народ, которого дерзают презирать заморские бродяги? Непостижимо громадная русская жизнь, непостижимо разнообразная во всех своих проявлениях, раскрывалась предо мной в Москве и ее окрестностях. Во Владимире, Ростове, в Нижнем Новгороде она уже не удивляла меня более; в ее гигантских размерах я уже видел исполина, несокрушимого никакими переворотами».

Очевидно, что Сахаров не просто собирал и публиковал неизвестные ранее тексты (и в том случае его деятельность заслуживала бы всяческого уважения. Он был одним из первопроходцев изучения русского народного духа. При всех недостатках методологии, которой он руководствовался, в своем стремлении, в своем искреннем пафосе он все же был одним из первых. И в этом смысле опережал своих образованных на европейский лад современников, которые его не понимали. «Было время, — писал по этому поводу И.П. Сахаров, — когда я слышал, как в городах и селах русские, наученные заморскими бродягами, с презрением говорили, что русский язык есть язык холопский, что образованному человеку совестно читать и писать по-русски, что наши песни, сказки и предания глупы, пошлы и суть достояние подлого простого народа, деревенских мужиков и баб, что наша народная одежда … заклеймена презрением, осуждена Европой на изгнание и несет на себе отпечаток холопства, вынесенного из Азии».

Сталкиваясь с носителями подобных воззрений И.П. Сахаров относил их предубеждение против русской народности к влиянию гувернерского воспитания, за которым стояли многолетние усилия Европы, направленные на разрушение трех основных начал русской жизни: православия, самодержавия и народности. В исторической перспективе он все же видел свет надежды на переосмысление русским образованным обществом отношения к своему религиозно-культурному достоянию. Он уповал на новое поколение, которое «вдруг осознает свое родовитое достоинство и обратится к старой русской жизни», на внутреннюю политику государства, вдохновленную идеями, владевшими императором Николаем Павловичем, который «скорее всех осознал вековую мысль, что для русской империи нужны русские начала».

Официальную российскую историографию XIX века, во всяком случае, — первой его половины, создавали дворяне. Тогдашний образованный класс оставил такое множество письменных свидетельств о событиях, нравах, выдающихся личностях того времени. В полифонии отзывов и мнений едва слышны голоса представителей иных сословий, если они, конечно, в силу каких-либо причин и обстоятельств не заняли высокого положения в предельно иерархическом обществе. Поэтому полагаем, что небесполезно будет это воспоминание о мыслях и деяниях бывшего тульского семинариста, энтузиаста – первооткрывателя русской народной традиционной культуры, русского человека Ивана Петровича Сахарова. Это сообщение – дань памяти его самоотверженному служению идее русской народности.